Бахыт КЕНЖЕЕВ
В
ХРОНОЛОГИЧЕСКОМ ПОРЯДКЕ
* * *
То зубы сжимал, то бежал от
судьбы,
как грешников - бес, собирая грибы
на грани горы и оврага.
На вакхе венок, под сосной барвинок,
и ты одинока, и я одинок
в объятиях бога живаго.
И ты говорила (а я повторил)
о том, что непрочные створки раскрыл
моллюск на незрячем коралле.
Язычнику - идол, спасенному - рай.
Ты помнишь, дворец по-татарски - сарай,
а время бежит по спирали?
Ты все-таки помнишь, что всякая
тварь
при жизни стремится в толковый словарь,
обидчику грех отпуская,
в просоленный воздух бессонных времен,
где света не видит морской анемон
и хищная роза морская.
По улице лев пролетает во мгле,
кораблик плывет о едином весле,
и так виноградная водка
тепла, что приволье эфирным маслам,
взлетев к небесам, обращаться в ислам,
который не то чтобы соткан
из вздохов и слез, но близко к
тому.
Рассеивая неурочную тьму,
созвездия пляшут по лужам.
И вновь за углом потухает закат,
и мертвой душе ни земной адвокат,
ни вышний заступник не нужен.
* * *
Должно быть, я был от
рождения лох,
все грезил о славе, не пробуя малым
довольствоваться, памятуя, что плох
солдат, не мечтающий стать генералом.
Но где генералы отважные от
российской словесности? Где вы, и кто вам
в чистилище, там, где и дрозд не поет,
ночное чело увенчает сосновым
венком? Никаких золотых эполет.
Убогий народ - сочинители эти.
Ехидный Лермонтов, прижимистый Фет,
расстроенный Блок, в промерзшей карете
из фляжки глотающий крепкую дрянь
(опять сорвалось, размышляет, тоскуя),
при всей репутации, бедный, и впрямь
один возвращающийся на Морскую...
Да что, если честно, накоплено впрок
и вашим покорным? Ушла, отсвистела.
Один неусвоенный в детстве урок,
губная гармошка, да ветхое тело.
Как будто и цель дорогая близка -
да сталь проржавела, и в мраморе трещина...
Что делать, учитель? Твои облака
куда тяжелее, чем было обещано...
* * *
Се, осень ветхая все гуще и синей
в моем окне. Багровый лист в
тетрадке
почти истлел. Есть только
ноты к ней -
что нефть без скважины, что
искра без взрывчатки,
и я, усталый раб, мурлычущий
не в лад
сухую песенку, и крутится
немое
кино - мой путь уныл, сулит
мне труд и глад
грядущего волнуемое море.
А там посмотрим. Под иной
звездой,
щемящей, теплой, что еще
бесценней
светила нашего, захвачен
чередой
неотвратимых
перевоплощений,
то в пса, то в камень... Карма!
Да, мой путь
уныл. А вот не стыдно. Зря ты,
ветер,
твердишь мне это вечное "забудь".
Я уж и так забыл, ей-Богу, все
на свете.
Вот ножницы, игла, вот
справка, что почем,
да к той игле - сапожных
черных ниток.
Вот повторяю вслед за
скрипачом-
гробостроителем - "один
сплошной убыток".
И смех, и грех. Поздравим
молодых.
Запретное, не умирая, имя
произнесем. Мой лоб, и губы, и
кадык
ощупывает пальцами сухими
слепое время. С нею ли, не с
ней
(святой Марией), милые, куда
вы,
когда в окне все мягче и
синей
разбавленные холодом
октавы?
Иона
Ах ты моя коза. Отчего ты дышишь едва,
Словно тебе утробу взрезали
без наркоза?
Чем мне тебя утешить? Мечет
икру плотва,
ищет гиена падали, человек
проливает слезы.
Некое существо в высоте
между тем, скучая, осанну
распевает, крылами бьет,
бесплотные маховые перья
роняет на дольнюю землю, и
неустанно
подсматривает за нами, с
тревогой и недоверьем
обнаруживая, что сапиенс и
шакал
много ближе друг к другу, чем
думалось, что в неволе
оба страдают депрессией, что
зверинец уже обветшал,
клетки смердят, экспонаты
вышли из-под контроля.
И спускается, и является
сирым, убогим, и, любя,
проповедует бунтовщику
смирение, уверяя, что смерть - малина
с шоколадом. А адресат не
слушает, думая про себя:
Хорошо, что не чучельник с
банкою формалина.
В средней полосе между
тем закат, и слышит бездомный зверь
спорщиков у костра. На еловых ветках кровавые
тени.
Череда потерь, горячится один, череда потерь,
а другой, усмехаясь в усы, возражает:
приобретений.
Несправедливо, твердит один, сплошная наколка.
Где
Искупление? Нет, отвечает другой, вопрос не
Вполне корректен. Ведь ты не идешь к звезде
осведомляться о смысле поздней, допустим, осени?
Кто же этот невидимый зверь? Бурундук? Лиса?
Или тот же ангел, бестелесный и, как водится,
вечно юный?
Кто-то третий берет гитару и темные небеса
Отзываются, резонируют, особенно на басовые
струны.
Прописали же нам лекарство - то ли водки
сколько-то грамм,
То ли неразделенной, то ли счастливой страсти.
Догорает закат, как деревянный храм.
И пророк Иона сжался от страха в китовой пасти. |