Аркадий
ЗАСТЫРЕЦ
СТРАШНАЯ МЕСТЬ ГОГОЛЯ
"Чуден Днепр при тихой погоде..." Как только
звучит эта неудобопроизносимая (-ден Дне-; -пр пр-)
гоголевская строка, превратившаяся за 160 без
малого лет в общее до анекдотичности место, в
моих глазах встает юная школьница у доски.
Исполненным "похвальной" артистической
фальши, но чистым и звонким голосом читает она
перед притихшим в смущении классом на радость
умнейшему учителю литературы знаменитый
отрывок из повести "Страшная месть".
Детское сердце переполнено восторгом и
любованием... Что есть Гоголь в описании
возлюбленного своего Днепра? Мастер тонкой
пейзажной лирики, рисующий живописную, яркую,
одухотворенную картину родной природы,
оригинальную и вместе с тем освященную
глубокой фольклорной традицией... Кажется, такой
или, во всяком случае, подобный ответ считался
и, вероятно, по сей день считается правильным на
уроках литературы (да и только ли на уроках?).
Кажется, нечто подобное пишется в учебниках и в
иных литературоведческих трудах.
Хрестоматийное мышление, ходящее в поводу
всегда, на этот счет очень давно идет в поводу у
Белинского. Это, конечно, отнюдь не Белинскому в
обиду. Критик он классический, страстный, хотя и
восторжен иной раз не в меру - но это можно понять:
ведь его восторг чаще всего - восторг
первооткрывателя высочайших величин русской
литературы. Белинский назвал "Вечера на хуторе
близ Диканьки" "очерками, полными жизни и
очарования" и добавил: "Все, что может иметь
природа прекрасного.., все, что народ может иметь
оригинального, типического, все это радужными
цветами блестит в этих первых поэтических грезах
г.Гоголя. Это была поэзия юная, свежая,
благоуханная, роскошная, упоительная, как
поцелуй любви..."
Попробуем вырваться из плена хрестоматии,
вовсе не опровергая этих оценок, по существу,
может быть, и неопровержимых. Но отложим эти
оценки до поры, до времени, отложим, хорошенько
запомнив, и окинем свободным трезвым взглядом не
"Вечера на хуторе..." целиком, а только
упомянутый знаменитый отрывок из "Страшной
мести".
Итак, "Чуден Днепр при тихой погоде..."
Прежде всего, обращает на себя внимание слово
"чуден". В каком значении оно употребляется?
Что за вопрос! Ясно, что в значении
"превосходен". Согласимся для начала. Тем
более что первое слово чаще всего
проскакивает почти незаметно. Согласимся, Днепр
чуден, в смысле - удивительно хорош. И этот смысл
вроде бы подкрепляется контекстом всей фразы:
"...при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит
сквозь леса и горы полные воды свои". Хорошо,
красиво, покойно...
Стоп! Какое из трех оценочных наречий главное?
Если есть сомнения, то следующая короткая фраза
рассеивает их: "Ни зашелохнет; ни прогремит".
Не "хорошо", не "красиво", а
"покойно" - вот что главное. И уж если не в
первых двух, то с третьих-то предложением точно -
задается тон всему абзацу, "воспевающему
Днепр". А в третьем ощущение покойности
нарастает и сразу, без разбега, резко и прочно
соединяется с ощущением тайны и холода. Судите
сами: "глядишь, и не знаешь, идет или не идет
(тайна) его величавая (а значит - спокойная!)
ширина (холодное математическое слово) и чудится
(опять тайна), будто весь вылит он из стекла
(холодно!), и будто голубая зеркальная дорога (еще
холоднее!), без меры в ширину, без конца в длину
(опять холод математики и тайна непостижимых
величин), реет и вьется (два глагола, означающие
движение без передвижения, волнообразное,
бессмысленное или, само по себе, непонятное)".
Дальше, период за периодом, происходит явное
закрепление отмеченных трех ощущений.
Постараюсь избежать пространных цитат в надежде,
что читатель уже держит томик Гоголя в руках или,
по крайней мере, воскрешает в памяти строки,
затверженные еще на школьной (а может, и
гимназической) скамье.
Тут появляется "жаркое солнце", именно
жаркое, т.е., в конечном счете, мучительное, трудно
переносимое, и ведь не ясное, не яркое, не желтое,
не красное при этом, а только жаркое. Всплывает и
в чистом виде словечко "холод", и снова рядом
стекло - "стеклянных вод". Возникает мотив
погружения... Сознательно ли "делает" это
Гоголь? Трудно сказать. Скорее всего, разумеется,
бессознательно, повинуясь лишь вдохновению,
лихорадочному и мрачному вдохновению, силой
которого создана вся повесть. И эта
неосознанность проглядывает очевидным образом в
попытках "согреть" картину, вырваться,
подняться из колодезного кольца тайны, холода и
покоя. Вот выводит Гоголь деревьяс полевыми
цветами на берег. Казалось бы, живая идиллическая
черта...
Но нет, не получается. Потому что деревья чуть ли
не по-канцелярски обобщены понятием
"прибрежные леса"; потому что они -
"зеленокудрые!" (откуда выискал, где, в какой
малороссийское мове подслушал Он это дикое,
искусственное, мертвое прилагательное,
наводящее на мысли о русалках, нечисти, болотных
травах?); потому что любуются они своим
"зраком" в значении - образ, облик (какое
опять-таки неживое слово).
И вновь: почему не видом, не тенью, не отражением,
не образом или обликом, наконец, а именно
"зраком" с его холодно, гулко выпирающей
фонетикой, с его неизбежной рифмой - "мрак"?).
И не спасает милое "кивание ветвями", потому
что перед ним стоит "усмехаются" - самое
холодное и загадочное из всех сходных действий -
не смеются, не улыбаются, а только "усмехаются
к нему" "прибрежные леса" и не не могут, а
именно "не смеют глянуть в середину" - от
того, что тайна непомерная, от того, что страшно!
И рождается знаменитое "Редкая птица долетит
до середины Днепра", которое невольно, вопреки
рассудку продолжается нами про себя: "...а уж
если долетит, непременно упадет и утонет".
Таким образом, первое живое существо, явившееся в
этом "натюрморте", оказывается уязвлено
смертельной опасностью и крайним напряжением
сил. С восклицательным знаком поднимается
нелепое слово "пышный". И совершенно же ясно,
что пышным и теплым может быть только пирог, а
пышными и холодными - только чертог, склеп, гроб,
могила. И Днепр "чуден" уже явно в смысле
"непонятен, непостижим", как смерть.
Но вот, наконец, "при теплой летней ночи"
появляется целая вереница живых существ. Но
живых ли? Нет. Во-первых, это не конкретные люди,
звери, птицы, а человек вообще, зверь вообще,
птица вообще, и, во-вторых, все это явлено в
состоянии сна, а сон, если и не признавать его
формой небытия, всегда ведь похож на смерть.
Потом появляется Бог. И это тоже, конечно, живое
существо, и так живо рассыпает звезды, которые
"горят и светят", что хочется вздохнуть с
облегчением: "Разорван, разорван круг тайны,
холода и покоя! Пусть так, фантастическим образом
- нет в искусстве деления на фантазию и
реальность, тем более когда речь идет о Боге!"
Но радость преждевременна. Вдохновение Гоголя,
словно почувствовав этот прорыв, это живое
движение звезд, рассыпающихся от Бога, горящих,
светящих - во-первых, загодя овевает образ
Всевышнего церковной прохладой - Он
"величаво озирает", Он "величаво
сотрясает", и одет Он, разумеется, в "ризу";
а во-вторых, прямо и властно погружает нас в холод
и мрак вместе со звездами, ибо "всех их
держит Днепр в темном лоне своем, ни одна не
убежит от него; разве погаснет на небе". Ах, как
это верно! И человек не избегнет смерти; разве что
умрет! Умрите, звезды!
А дальше? "Черный лес", "спящие вороны",
"разломанные горы" - и "синий, синий", в
"плавном разливе своем, необъятный,
непобедимый, покойный, холодный и
непостижимый" ходит перед глазами Днепр...
Днепр? Да полно, что уж морочить голову друг
другу! Не Днепр, а смерть!
Смерть, осознанная человеком при жизни!
Очевидно, подойдя к этому месту, Гоголь в ужасе
остановился, а может быть, только притормозил, и
вновь попытался выбраться к теплу и жизни.
И вот рука его с дрожью выводит: "Нежась и
прижимаясь ближе к берегам от ночного
холода..." И тут же беспощадный гений прежним
порывом, достаточно уж окрепшим, унимает дрожь и
заставляет продолжать строку вопиюще
противоречивым, но жестоким и красивым образом:
"...дает он по себе серебряную струю..."
Пробует пальцем - мало! Надо еще холоднее, острей,
смертоносней! Вот так: "...и она вспыхивает,
будто полоса дамасской сабли..." Так годится, и,
словно удовлетворенный подавлением жалкого
бунта, гоголевский гений завершает фразу: "...а
он, синий, снова заснул".
Но человек не сдается и предпринимает последнюю
отчаянную попытку вырваться из холодных объятий.
Он взрывает метафору смерти хаотическим,
предельно громким движением бури. Вопль, стон,
плач вселяет он в непостижимую неподвижную
стихию. И что же? Вот уж поистине безумие!
Сравнивает ее с матерью козака, провожающей сына
в войско. Казалось бы, это победа. Ведь нет более
убедительного и явного олицетворения жизни, чем
мать... Но какая? Вопиющая, стонущая, рыдающая!
мать, провожающая "разгульного и бодрого"
сына на смерть!
И в сцене проводов все пронизано предощущением
этой смерти, озарено неизбывным леденящим
светом ее. И на образе матери, нелепом и
неуместном в описании Днепра как минимум по
несоответствию рода, лежит вместе с отсветом
образа причитающей на теле убитого мужа
Катерины, глубокая печать смерти.
Холод, покой и тайна, отчаянно взорванные
образом бури, возвратились в исходное русло -
к ужасному ощущению смерти, которую человеку
одолеть не дано. И остается только вопрошать в
покорном недоумении: "Кто из козаков осмелился
гулять в челне, в то время, когда рассердился
старый Днепр?" Пожалуй, это и не козак, и не
человек вовсе... "Правильно, - отвечает
Гоголь-гений Гоголю-человеку, - это должен быть
великий грешник и прямой представитель
потусторонних сил". И Гоголь пишет с красной
строки: "Лодка причалила, и вышел из нее
колдун".
Увы, но эта фраза никогда не включается в
знаменитый отрывок авторами учебников и
хрестоматий. Ведь она не имеет прямого отношения
к Днепру, так замечательно "живописуемому"
Гоголем... Но как же было не заметить, что и весь
отрывок от первого до последнего слова не имеет
прямого отношения к Днепру! Какой же душевной
глухотой и слепотой надо обладать, чтобы не
различить в этом куске великолепно развернутого
образа смерти, в первую очередь - смерти!
Отчасти, конечно, подвел Виссарион Григорьевич.
Вернемся к цитате: "очерки, полные жизни и
очарования" и еще что-то про "упоение
поцелуя"... Что ж, возможно, он был прав, относя
это ко всему циклу повестей, к общему, так
сказать, к первому ощущению... Но к этому отрывку
скорее следовало бы отнести "полон смерти и
ужаса перед нею"! Да и ко всей повести
"Страшная месть" подходит именно такая
фигура.
И в самом деле, страшно отомстил потомкам великий
писатель за невежество и поверхностный взгляд на
его творения, за тупость и нечувствительность
души - заставил с младых ногтей затверживать и с
восторгом произносить в качестве образцового
пейзажного-лирического отступления и
запечатленного пароксизма любви к родной
природе настоящую апофеозу смерти, причем едва
ли не самую мощную и лаконичную во всей русской
литературе!