Дмитрий
КОНСТАНТИНОВ
РАССКАЗ СЕРОГО
(Маленькая новая страничка из “Книги
мертвых”)
А. К.,
моему ночному собеседнику
О, если б найти мне
изречения неведомые,
мысли необычные, слова новые, незнаемые,
к которым не прибегали доныне…
Я избавил бы тогда утробу свою от всего, чем полна
она,
освободился бы от слов, что говорил когда-то…
Теперь я в ином мире, нежели тот,
о котором я хочу тут поведать. В том мире я не
владел второй сигнальной системой, и потому не
мог выразить свои чувства, используя эту систему.
Я только мог смотреть в глаза, прыгать на грудь,
тереться об ноги и прочее. Теперь меня там нет.
Там нет моих глаз. Предполагаю сильно и даже
уверен, что Хозяин помнит обо мне и скучает.
Доказательство тому – этот текст.
Можно усмотреть здесь некое противоречие. Ниже я
подвергаю критике тот мир, в том числе и за то, что
в нем существа (люди) наделены второй сигнальной
системой. В то же время, сие послание
обнародовано как раз с использованием второй
сигнальной системы. Я вынужден это делать, иначе,
как таким способом я не могу направить его в тот
мир. Сама по себе вторая сигнальная система
неплоха.
О, мы не простые зверьки. Мы живем рядом с
человеком! Неясно, стали мы на него похожими
оттого, что живем рядом с ним, или же он и приручил
нас потому, что мы похожи на него. Утверждают, что
нас приручили в Древнем Египте. Человек - венец
творения, так, кажется. С этим согласны и те, кто
верит в существование более высокого разума, и
те, кто это отрицает. Лично я это отрицаю. По всей
видимости, такого же мнения и мой Хозяин. По
крайней мере, для нас с ним Высший Разум молчит.
Тот мир, где я был, и про который хочу поведать, в
общем, если смотреть свернутое сальдо, напрочь
лишен признаков разумности и хоть какого-то
смысла. Все же люди и звери и растения живут так,
как будто этот смысл есть. Это избитая истина,
общее место, знаю, но без него нельзя.
Еще немного про нас, и пора уже приступать к
своему повествованию. Кроме нашего вида, есть еще
один вид, который близок к человеку и живет с ним
рядом. В качестве объектов любви иногда
выступают и другие тварюшки, помельче, но это
ерунда, это не в счет. Особенностью и нашей, и
этого другого вида является то, что люди не
употребляют нас в пищу. Это первое. Это о чем-то
ведь говорит, не так ли? Они всех жрут, но только
не нас. Бывают, конечно, и исключения. (Я как раз и
стал жертвой такого исключения.) Люди тоже иногда
едят друг друга в прямом смысле, но все же это не
правило.
Что нас объединяет с этим другим видом зверей,
так это, наверно, глаза. Это второе. А третье –
какие-то зачатки души. Так говорят иногда про нас
люди, но у нас не зачатки, у нас тоже есть души.
Хотя, по мнению некоторых, это иллюзия,
создаваемая нашими глазами. Не знаю про глаза
этого другого вида, но вот про наши даже писали
великие:
Покоятся они в задумчивой гордыне,
Как сфинксы древние среди немой пустыни,
Застывшие в мечтах, которым нет конца…
И звездной россыпью, тончайшей, как
пыльца,
Таинственно блестят их мудрые зеницы.
И даже так:
Его зрачков огонь зеленый
Моим сознаньем овладел,
Я отвернуться захотел,
Но замечаю удивленно,
Что сам вовнутрь себя глядел,
Что в пристальности глаз зеркальных,
Опаловых и вертикальных
Читаю собственный удел.
Даже верящие в существование Высшего
Разума, главным творением которого якобы
является человек, признают за нами некий особый
статус. Однажды мой Хозяин прочел в каком-то
клерикальном издании ответы на вопросы одного
высокопоставленного посредника между людьми и
Высшим Разумом. Некая дама спрашивала его: вот
мой семилетний сын спросил меня, можно ли ему
молиться за кошку? На что высокая духовная особа
снисходительно ответила: да, можно, ведь кошка –
тоже творение божие… ну и так далее, какая-то
чушь.
Хозяину я был подарен одной дамой. Дама обитала в
учреждении, где и жила моя мать. Она постоянно
совокуплялась с котами и одаривала это
учреждение детенышами. И дамы из этой конторы
всегда умудрялись кому-то раздать их, а не топить
в ведре, как это делают другие дамы. Потом они
соблазняли других взять детенышей моей матери, и
говорили при этом, что они получают от старых
владельцев исключительно положительные отзывы.
Мой хозяин вообще любил наше племя, и потому этой
самой даме не составило особого труда уговорить
его на безвозмездное приобретение моей скромной
персоны. Дама, которую звали Елена Михайловна,
еще, когда моя мать была беременна мною и моими
братьями и сестрами, так прямо и заявила Хозяину:
вот как только родятся и чуть подрастут, то один
ваш. Хозяин вроде колебался сначала. У него давно
не водились домашние зверьки. Иногда мои
соплеменники оказывались возле его калитки и
жалобно мяукали. Но он скрепя сердце прогонял их.
Он не хотел ни к кому привыкать, даже к домашним
зверькам. Это я понял потом. Он имел склонность
привыкать к кому-то или к чему-то, и потом страдал
от неизбежной утраты. И однажды он сказал себе: не
надо ни к кому привыкать. Это уважительная
причина, да. Итак, он колебался. Но по натуре был
человеком мягким, его не стоило большого труда
уговорить. Я родился и жил в хорошей атмосфере.
Мою мать все любили и хорошо кормили, к тому же в
подвале учреждения водились мыши, так что молока
у нее было в избытке. Прошло некоторое время, мы
подросли и уже могли питаться другим кормом.
Пришло время раздач и расставаний. Уже трое моих
братьев и сестер навсегда расстались с матерью,
нас осталось двое. К Елене Михайловне пришел по
делу мой будущий Хозяин. И она вспомнила про меня.
То есть, именно обо мне речи не было, речь шла
вообще о детеныше. Будущий мой Хозяин улыбнулся и
сказал: ну ладно, где они, надо же выбрать. В
кабинет к Елене Михайловне принесли меня и мою
сестру. Сестра играла посреди комнаты, я же залез
за холодильник. Сестру мой будущий Хозяин
решительно отверг по причине ее пола и окраски –
она была вся в мать – двухцветная. А я ему сразу
понравился. Я был серый с не очень явно
выраженными полосками. Хотя нет, на морде и груди
полоски были вполне четкие. А пузечко у меня было
бледно-серое с темно-серыми пятнышками. Хозяин
сказал: беру! И улыбнулся. Он сказал: я так и
назову его – Серый.
Меня запихали в какой-то пакет,
завязали его так, чтобы одна морда была наружу, и
отдали Хозяину. С матерью я не прощался, так как у
нас это не принято, наша порода таких сантиментов
не знает. Хозяин сунул меня за пазуху и пошел
домой. Была зима. Земля была покрыта белым. Это
был снег. Было холодно, но за пазухой у Хозяина
было тепло. Я сразу полюбил запах Хозяина. Я сразу
почувствовал, что он хороший.
Он принес меня домой и выпустил из пакета. Еще там
была Старуха. Мое появление она восприняла без
особого энтузиазма. Мне было интересно в новом
месте. Хозяин сразу покормил меня. По этому
случаю он купил специальный корм. Потом он часто
баловал меня всякими вкусностями. В общем, мне
дико повезло в этой жизни, хотя потом и было много
всяких трудностей. И конец мой был ужасен, по
меркам того мира, но про него еще никто не знал.
Помимо кормежки, была еще и проблема туалета. Что
делать, это было неизбежно в том мире. Хозяин не
знал, что моя мать прекрасно нас воспитала в этом
плане. Мы вообще в этом смысле исключительные
создания: ни одно животное в мире не закапывает
свои экскременты, как это делаем мы. Про другой
вид зверей, которые живут рядом с человеком,
много хвалебных отзывов, и некоторые утверждают
даже, что они умнее нас. Но я так не думаю, и так же
точно считал и Хозяин. Эти другие много гавкают
попусту, и никогда не закапывают свои
экскременты, за что я их глубоко презираю. Ладно,
пусть их сидят в своих ошейниках. Так вот, о
туалете. Хозяин посчитал, что у меня не хватит ума
проситься наружу, да к тому же, снега была мало, а
почва мерзлая. Экскременты хорошо закапывать
весной и летом, а зимой это целая проблема.
Поэтому Хозяин взял какой-то ящик, нарезал туда
мелко бумаги, и периодически сажал меня туда. Но я
все понял с первого же раза, и аккуратно
оправлялся именно туда. Ни разу я не нагадил в
доме! Хотя нет, вру. Однажды так получилось, что
Хозяин, не заметив меня, ушел, закрыв дверь, а я
остался в коридоре. Ящика там не было, и, когда мне
очень захотелось покакать, я это сделал прямо
там, на полу. Инстинктивно я пытался закопать, и
тщетно шкрябал лапкой по линолеуму. Но, к счастью,
все обошлось. Хозяин лишь улыбнулся, увидев
сделанное мною, взял совок и выкинул.
Между прочим, закапывание экскрементов роднит
нас с людьми. Ведь они тоже тщательно скрывают
любые свои проявления физиологии. Они делают это
почти всегда за закрытыми дверями. Они, как и мы,
чувствуют всю унизительность физиологии.
Продолжалась зима. Я быстро подрастал.
Хозяин часто играл со мной. Конечно, мы спали
вместе. Я лежал у него в ногах. Иногда я
просыпался раньше, чем он, но не вставал, а
дожидался, когда проснется он. Когда он
просыпался, я слегка привставал, смотрел в его
сторону. Потом я шел поближе и клал передние лапы
ему на бедро и смотрел на него, прямо в глаза. Он
говорил мне что-то ласковое, тогда я смело
залазил на него, шел до самой груди, и там ложился,
вытянув шею и закрыв глаза. О, как я любил эти
моменты.
Когда я был еще совсем маленький, я подбегал к
Хозяину, запрыгивал ему на ногу и быстро
взбирался по нему, как по дереву, почти к самому
лицу, смешно отталкиваясь задними лапами. Он
смеялся и говорил, что никогда такого не видел.
Иногда я выбегал за ним и на улицу, но там было
холодно. И я снова взбирался по ноге Хозяина
вверх, залезал под куртку до самого ворота,
откуда высовывал морду. Я знал, что там тепло и
запах Хозяина. Я любил его!
Но меня невзлюбила Старуха. Она часто говорила:
ну какой с него толк, какая польза? Когда я
оставался с ней один, я старался не попадаться ей
на глаза. Но все равно иногда увлекался игрой и
забывал про нее. На столе в вазе стояли сухие
цветы причудливой формы, и мне захотелось с ними
поиграть. Я стал прыгать, хотел лапой их задеть,
но это не получалось. Тогда я запрыгнул на стол,
повалил вазу и распотрошил все эти сухоцветы. Я
тогда был еще маленький и глупый. Старуха,
заслышав мою возню и увидев все это, решила
удушить меня. Она нашла какую-то бечевку и
накинула мне на шею. Но, по счастью, мне удалось
вырваться и спрятаться под диван. Дотянуться
туда Старуха не могла. Там я и просидел до прихода
Хозяина. Я чувствовал себя виноватым. Но Хозяин,
как всегда, только улыбнулся, сказав нечто вроде:
ну, разбойник, ну, паршивец. Никаких санкций не
последовало.
Все же Старуха круто насолила мне.
Однажды она со всей силы прижала меня дверью и
поломала мне левую заднюю лапу, большую
бедренную кость. Но я не умел пожаловаться и
рассказать, как мне плохо и больно, ведь я же не
умел говорить. Я просто лежал неподвижно, закрыв
глаза. Когда Хозяин пытался приласкать меня или
взять на руки, я тихо мяукал с отчаянием и болью в
голосе. Он понял: что-то неладно со мной. Он не
трогал меня, но часто подходил и смотрел на меня.
А мне становилось все хуже и хуже. Если бы я знал
тогда, что такое смерть, я бы непременно
вообразил, что вот-вот умру. Хозяин, знаю, всерьез
уже вознамерился отвезти меня к ветеринару. Но мы
порода живучая. Через несколько дней мне стало
лучше, кость стала потихоньку срастаться. Но еще
одна напасть: у меня начался остеомиелит. Кость и
мякоть вокруг стали загнаиваться, гной
прорывался то с наружной стороны бедра, то с
внутренней. Хозяин пытался лечить меня, он мазал
раны какой-то мазью. Мне было очень плохо. Рана
затягивалась долго. Но нет худа без добра:
ощущение боли пошло мне на пользу, я почти привык
к ней, и она меня не страшила. Потом мне это
понадобилось.
Поздней осенью и зимой я запрыгивал к окну,
стучался лапой и говорил: пустите меня. Хозяин
знал уже по звукам, что это я, но все равно каждый
раз отодвигал занавеску, чтобы увидеть меня,
стоящего на задних лапах на подоконнике, и
улыбался. А потом Хозяин куда-то переехал. Уже
была зима. Он закрыл меня в доме, как в тюрьме,
оставив пищу и воду, и место для туалета с песком.
Это было ужасно, но теперь я его понимаю: он
считал более неприемлемым для меня и себя
оставить меня на холоде без пищи и тепла. Но тогда
я этого, в общем, не понимал. Хозяин появлялся в
доме через дня три-четыре. Собственно говоря, он и
приходил только ради меня. Иногда мне делалось
очень тоскливо, я подходил к двери и пытался ее
открыть, но бесполезно. Я иногда плакал в голос от
этой тоски, и однажды совсем охрип. Я не мог тогда
понять причины моего заточения. Все бы ничего, но
я был уже взрослым, инстинкт требовал всякого
разного, например, общения с самками. Все же я
продолжал любить Хозяина, и, когда он начинал
открывать дверь ключом, я просто бывал вне себя
от радости. Он заходил, садился на диван, я
запрыгивал к нему на грудь и прижимался к шее. И
мы оба замирали от нашего маленького счастья. Так
продолжалось несколько месяцев, а потом
наступила весна, и конец моему заточению. Хозяин
стал приходить чаще, и теперь оставлял меня на
улице. Я радовался солнцу и лужицам из
растаявшего снега и льда, я бегал по двору как
сумасшедший, я облазил все деревья до самых
верхушек.
Я так много пишу о своем детстве и
юности… Это естественно, там время шло
медленнее, казалось, что его много. Потом все
ускоряется, измельчается. Ничего, далее я буду
краток. Настоящее, истинное не требует
многословия.
Прошло лето, а потом зима, потом снова
наступило лето. И что-то произошло со мной. Я
перестал радоваться жизни. Наверно, это потому,
что я повзрослел. А еще вот что. Я понял
отрицательную роль материальности того мира.
Она-то и является источником страданий. Это
только в детстве она кажется источником
наслаждений. Но детский ум – незрелый,
результаты его умозаключений не имеют никакого
метафизического значения. Не могу обозначить тот
момент, когда мне это стало ясно, несмотря даже на
то, что сейчас я уже владею логикой и
способностью к простому анализу и классификации.
Может, и не было такого момента, это не
обязательно мгновенное озарение, а может быть
размазано во времени.
Но еще немного о Хозяине. И с ним тоже
что-то происходило неладное. Все чаще он ничего
не делал, он просто лежал на диване, уставившись в
потолок или вообще закрыв глаза. Естественно,
моему слабому уму было не под силу понять его, но
просто я чувствовал неладное. Наверно, с ним
происходило то же, что и со мной, он тоже перестал
радоваться жизни.
Иногда к нему приходили гости, даже с ночевкой. Я
старался их избегать. Я даже ревновал немного,
хотя повода не было: это не было любовью, вот эти
визиты. Они относились ко мне дружелюбно, и
однажды я даже позволил взять себя в руки,
посадить на колени и погладить. И гость сказал: о,
какой у тебя мощный зверь! Какой он плотный и
костистый, ну настоящий мужик! Но тут же заметил:
им только и надо, что жрать, трахаться, и чтобы их
гладили. О, как он был не прав. Я любил Хозяина
совсем не за это. Я любил бескорыстно и честно,
как и он меня. А шпроты, колбаса и мясные консервы
тут не при чем.
Поздно ночью он отлетал куда-то. Физически он был
тут, но в то же самое время он куда-то отлетал.
Наверно, в какой-то непонятный мне мир теней и
эфемерностей. Он иногда был там до самого утра. Я
прибегал и снова убегал, я подходил к нему и терся
об ноги, я прыгал к нему на колени, но он мягко, но
решительно сбрасывал меня. Казалось, что он тут,
но на самом деле он был где-то на другой планете.
Как я предполагаю, он пытался отключиться от
этого мира хоть ненадолго.
Он когда-то сказал себе: не надо ни к кому
привыкать, не надо любить. Только это осталось
благим пожеланием, беспочвенной надеждой.
Наличие души, осложненное второй сигнальной
системой, делало надежду напрасной.
Часто Хозяин хватал меня, поднимал до уровня
своего лица и смотрел в мои глаза. Я тоже смотрел
в его глаза. Они были серые, с маленькими
зрачками, гораздо меньше моих зрачков. И они были
какие-то мертвые, как бы отключенные. Свои
чувства Хозяин выражал не глазами, а голосом.
Теперь я знаю, что он думал в такие моменты, когда
смотрел в мои глаза. Как известно, есть вещи, на
которые можно смотреть бесконечно долго:
звездное небо, огонь, поток воды. Еще говорят, что
можно долго смотреть на то, как работает другой
человек. А вот Хозяин относил сюда же и мои глаза.
Про чужую работу не знаю, а вот небо, огонь и вода
в том мире существуют вечно. Живой душе хочется
быть бессмертной. Бессмертие – это
бесконечность. В мечтах о ней душа и любуется тем,
что вечно и не имеет границ. Люди про наши глаза
говорят – бездонные. Это очевидная иллюзия, но
все равно доля истины есть.
Летом, во второй половине дня воздух становился
неподвижным. Нет ничего лучше тихого летнего
вечера! Но это только казалось. Именно в такую
благодать нелепость мира и существования в нем
как раз и становится особенно очевидной. Хозяин в
такие вечера, как правило, неподвижно лежал на
диване. Я сидел недалеко от веранды спиной к нему,
и не думал ни о чем. Иногда какое-то движение в
кустах или траве привлекало мое внимание, и я
слегка поворачивал голову и открывал полностью
глаза. Иногда Хозяин окликал меня, но я почти не
реагировал, лишь изредка поворачивал голову в
его сторону.
В том мире любовь не проходит даром, она
наказуема, наиболее подходящее слово. А
бескорыстная – в особенности. Да и вообще, сама
душа наказана любовью как будто за что-то. Так
устроил некто этот мир, или заколдовал. Кто?
Неужели это и есть Высший Разум? Но он же не может
быть злым волшебником. Он не может так жестоко
бросать в этот мир тварей, наделяя их душой. Он не
может карать неизвестно за что, или только за то,
что есть душа.
Надо было что-то предпринимать. Не помню уже, как
пришло такое решение. Надо уйти. Избавиться от
этой оболочки, именуемой телом – дополнительным
источником страданий. Это материальное, оно
мешает идеальному, оно не дает ему существовать,
затмевает. Это не только протест против такого
устройства мира, но и решение задачи. Псевдосмысл
того мира состоит в мнимой необходимости
обеспечения жизнедеятельности тела. Этим и
заняты все мысли людей и животных. Но вот я понял,
где выход. Просто надо избавиться от тела,
покончить с ним. Тогда и души не будет. Она живет
только в теле, она мешает разуму. Я хочу
воспарения! Я хочу полета! Но этому мешают
экскременты, самки, блохи и прочее. И все, что
мешает, так или иначе существует вследствие того,
что есть тело.
Перед тем, как меня схватили (а я дал себя
схватить), я испустил пронзительный вопль. Или
сразу как схватили, не столь уже важно. Да, это был
крик ужаса. Это не потому, что мне было страшно.
Мне было страшно совсем чуть-чуть. Ну, подумаешь,
несколько секунд боли. Я знаю, что это. Просто я
хотел подстраховаться – я знал, что, даже если и
не будет от меня сигнала Хозяину, он все равно все
поймет и почувствует. Это вовсе не презренная
душа, это еще какая-то сигнальная система, не
вторая, а одна из следующих. Цифры не кончаются
никогда, поэтому все, что можно обозначить
цифрами, тоже не кончается. Значит, и сигнальных
систем много. Ну, в общем, я решил на всякий случай
еще и крикнуть, тем более что все это произошло не
так уж далеко от дома Хозяина, дома, который стал
и моим. Я надеялся как-то обострить безотчетную
тревогу Хозяина и обозначить некий turning point в этом
его томительном состоянии, да и вообще во всей
этой истории с моим появлением в том мире. Мне это
удалось.
Я был обезглавлен, выпотрошен, освежеван, сварен
и съеден. Как только моя душа, (точнее, мое
сознание, я надеялся, что это будет только
сознание) отделилась от тела, она сразу же
стремглав понеслась к Хозяину, как это делал я
при жизни, услышав звук колокольчика на калитке.
Хозяин лежал в темноте, но не спал. Он закрыл
глаза тыльной стороной левой руки. Он не знал
подробностей про меня, но все чувствовал, все. Он
не мог с уверенностью идентифицировать мой
предсмертный вопль, но знал, что это именно я
кричу в ужасе. Сердце не обманешь, да. О, как мне
хотелось улечься у него на груди и тихо мурчать!
Но это было невозможно, я уже стал бесплотным, мне
положено было покинуть тот мир навсегда. Я
мысленно попрощался с Хозяином. А он долго не мог
уснуть. Он привык ко мне, и теперь будет страдать.
Мне хотелось сказать ему: я люблю тебя, пойдем со
мной, полетим вместе, это возможно. Ты же привык к
боли, и если ее в какие-то мгновения станет чуть
больше, ты даже не заметишь. Да он и сам знал это.
Но я там не умел говорить, а в тот момент даже и
мяукать уже не мог.
Безусловно, в том, что я тут сообщил,
много противоречий. Повторю вкратце свои тезисы,
которые я выше изложил столь сумбурно. Там было
хорошо – и там было плохо, очень плохо!
Существование в том мире, где все еще пребывает
Хозяин, отягощено и опошлено целым рядом
обстоятельств, среди которых в первую очередь
можно назвать следующие: 1. Физиологические
процессы и их результаты (экскременты, переломы
костей, инстинкты, старение и прочее). Сюда же
можно отнести всякие совсем уж мелочи, вроде блох
и глистов. 2. Время, которое убивает все;
пространство, которое разлучает. 3. Борьба за
существование – как межвидовая, так и
внутривидовая. 4. Вторая сигнальная система –
дополнительный источник дискомфорта и даже
лишних страданий.
Все это указывает на неразумность того мира.
Какой уж тут “Высший Разум”! Вот так рассуждаю я
своим слабым умом, хоть и не свободным от
противоречий. Я не готов еще составлять длинные
трактаты, излагаю, что думаю. Я, в принципе, не
против второй и иных сигнальных систем, но, в
сочетании с миром материальности, они, как видим,
могут быть упречными.
Я понимаю: моя критика ненаучна, она на уровне
обывательских эмоций. Но повторяю: я говорю, что
думаю. “О, Те-Ред, являющийся на заре, не
скрывает ничего мое сердце!”
Ничего этого, то есть вышеперечисленных
упречностей, нет тут, где я теперь. И это делает
мой новый мир лучше предыдущего. Я тешу себя
надеждой, что в этом другом мире, где я теперь, мы
все же увидимся и наговоримся, мы никогда уже не
расстанемся. Я про Хозяина. Да нет, не надежда, я
просто уверен. Только бы это было как можно
скорее. Я даже готов буду поверить в Высший Разум.
Я думал, что здесь у меня не будет души. И ни у кого
не будет. Но я ошибался. Душа есть, и я устал от
тоски.
Процитированы: “Размышления
Хаперрасенеба” и “Вторая оправдательная речь
умершего” из “Книги мертвых” в переводе с
древнеегипетского М. Коростовцева; стихи Ш.
Бодлера в переводах с французского В. Левика и И.
Лихачева.
© Дмитрий Константинов, 2002-03.
|