Рустам
ИЛЬЯСОВ
ЮРОДИВЫЙ
полупьеса
-Хроменький! Смотри,
хроменький!
-Сюда он, да?
-И Гришка с ним.
В дверь постучались. Ее открыла Агафья. В избу
вошли двое, оба высокие, но худые. Они уставились
на Агафью молча и напряженно. Агафья повернулась
к Дуне, Дуня к Марку, сидящему около печи на
широкой скамье. Марк был стариком маленьким и
гадким. Лысым и с глазом вострым.
Вошедшие люди – серые, без опознавательных
знаков. Сурьезные! Из них один сказал, обращаясь с
легким трепетом к Агафье:
-Как живете-поживаете?
-Мы-то?
-А то.
-Некрасиво, с синяками на руках.
Марк закричал со своего места:
-Заходите, ребята, нечего там мужиковаться. Час
пройдет малый, потом неинтересно с ними будет.
Оба – и Гриша, и тот, кто был с ним, – прошли в
центр избы. Марк ударил по скамье рядом с собой.
-Седайте, оглашенные, с неба оглушенные.
-А его Иваном зовут, - сказал Гриша, садясь на
скамью и кивая на садящегося тоже товарища.
-Други вы с ним? – спросил Марк.
-Угу, хор-рошие друзья, - ответил Гриша и снова
повернулся к девкам. Они уставились на его
товарища.
-Бородатый какой, - сказала Дуня.
-Каков, да? – спросил Гриша.
Гриша и Иван посмотрели друг другу в бороду. Иван
заметил в бороде соседа вшу, а Гриша седину. Марк
крякнул.
-Водка есть, твой друг пусть что-нибудь расскажет.
-Не рассказчик он, - ответил Гриша Марку.
-Он просто хороший, что ли? Если путевый малый,
пусть хлебает моего пойла.
-Он мужик что надо, умеет и щеки дуть и людей
вздувать.
Дунька и Агафья постелили на пол шкуру медведя и
уселись около стола. Голые ноги торчали из-под
сарафанов.
-Разумеете? – спросил Гриша.
-Че это ты? – не поняла Дуня.
-Че, че, чекаемся мы, чеканутые.
-Давно я знаю, - сказала Дуня, - юродивый ты, но не
урод.
-По-своему урод, - возразил Гриша, - вот смотри.
Гриша поднял рубаху и обнажил ребра –
искривленные, словно оплетенные страшной рукой
бога или дьявола, или…
-Архангел руку приложил, - произнес Гриша.
-Тронь меня, - попросила Дуня.
Гриша прикоснулся ладонью ко лбу Дуньки.
-Холодный у тебя лобик.
-Ласки девка любит, - сказал Марк, - только без
огласки.
-Верное спасибо тебе.
-А мне лобик не трогай, - сказала Агафья.
-Девка эта необычная, у нее губа не дура, - сказал
Марк.
Иван вздохнул в сторону. Он посмотрел на
прилипших на слюдяном оконце мух.
-Он разумеет что-нибудь в ласке? – спросила
Агафья, кивая на Ивана.
-Он дурак полный, - сказал Гриша, - и кулачный боец
никудышный. Книжки любит староелинские.
-Пусть расскажет, - попросили одновременно и Марк,
и Агафья.
-Ну, Иван, - ударил плечом Гриша.
Иван насупился, и с его носа капнула сопля. Он
поспешно ее вытер.
-Есть в старом времени что-то свое, - произнес Иван
и отвернулся.
-Ладно, тогда ты, Гриша, лучше частушку спой, -
попросила Агафья.
-Деньги день, деньги ночь, отлюбила твоя дочь, люб
я был, добр я стал, потому что девку знал.
-Хи-хи, - захихикала Дуня, - хи-хи-хи.
И упала на шкуру спиной.
-А у меня собачка есть, - сказала Агафья, - куцая,
как борода околоточного. Я шла как-то веселая и
уронила ее об камень. Ничего, живая, дурная только
стала, лаять не умеет, скулит в ночь, если царя в
Москве нет.
Гриша зажевал лук. Ударило в голову. Иван
почувствовал, как рука Гриши ударила его по
животу.
-Скажи им, где скелеты похоронены.
-Скелеты? Как забавно, - произнесла Дуня.
-Ты ничего не знаешь, - сказал ей Гриша, - ничего и
никого.
-Уж много кого я знаю, так что…
Марк закряхтел. Выпивали и в дальнейшем.
-Агафья умением одним обременена, - сказал, хитро
прищурившись, Марк.
-Знаю я это, - кивнул Гриша.
-Что же? – спросил Иван.
-Поцелует куда – боль снимает и даже исправляет.
-Ну так и поцелует пусть Ивана в ногу, - Гриша
надул щеки и ударил по ним, надутым, кулаками. -
Агафья, поцелуй Ивана в ногу.
Агафья прикрыла роток платочком.
-Пусть Иван портки скидывает, - сказал Марк.
Одежа была приснята, и белые ноги Ивана
засветились в полусвете. Агафья подошла на
коленях к сидящему Ивану и приложилась губами к
его ноге выше колена. Отодвинувшись от него, она
улыбнулась.
-Я премного благодарен, - сказал Иван и стал
мрачен.
-А погладь меня по голове – и все тут, не надо
больше ничего, - сказала Агафья.
Иван протянул длинную руку и медленно погладил
ее по голове, и второй раз быстрее, и третий раз
медленнее.
-Счастлива? - спросил Марк и икнул.
-И меня надо, - сказал Дуня, сидящая на заду на
шубе.
Гриша встал и, стоя около нее, погладил ее по
голове. Твердо нажимая, мягко-мягко и очень
твердо. Потом, наклонившись, взял щеки ее в руки,
сжал – и получились вытянутые раскрытые губы.
Гриша наклонился и приложился к ним лбом.
-Хоть ты и не лечишь, однако голова что-то болит, -
сказал он и сел обратно за стол.
Потом он жарко зашептал Ивану на ухо:
-Я Агафью, Ваня, люблю, ты знай, но Дуня тоже
хороша. Ты, Ваня, сиди здесь, а мы с Дуней выйдем на
Яузу смотреть.
И хлопнул рукой по двум бегущим тараканам.
-Дунь, выйдем, хочу тебе лебедя белого показать,
длинношеего.
-Мне давеча гуся показывали, а недавно цыпленка, а
еще до этого я видела, как…
-Молчи, молчи, - закрыл ей рот Гриша. – Идем, Дуняш,
ты мне расскажешь, что такое радость сердешная,
где зимой жарко и кто разумом поврежден от любви.
Иван сел посреди скамьи.
-Знаете что? – спросил перед тем, как выйти, Гриша.
– В Англии был король Генрих Седьмой, так он свою
жену вторую Анну Болейн казнил за прелюбодеяние.
И Гриша утянул, держа за материю, Дуню за собой.
Иван встал и, резко подойдя, прижал Агафью к себе.
-Я вернулся, - крикнул Гриша, хлопая дверью, - вот
смотрите, что у меня!
Гриша держал за хвост крысу. Она сгибалась к
животу, чтобы достать лапками пальцы человека, в
чьей власти оказалась.
-Крыска, дай ее мне, - взвизгнула Агафья.
-Держи, крысявица, - протянул живую Гриша.
Агафья взяла крысу за хвост и поддернула, та
запищала.
-Точно также пищала, когда я ее за хвост дернул
из-под дров, - сказал Гриша и взглянул
пронзительно на Агафью. – Живность любишь?
-Люблю, - кивнула Агафья и попробовала погладить
крысу. Та, извернувшись, укусила ее за палец.
Потекла кровь. – Ой.
Гриша резко дернул ее из рук Агафьи и бросил на
пол вылезшей из-под ног Марка собачке.
-Загрызет, загрызет, - кричал старик и бил своими
короткими ножками друг о друга.
Собачка придушила крысу и бросила посреди избы.
Гриша со всей силы пнул ее, и тельце, улетев,
ударилось о бревенчатую стену. Она осталась
тухнуть.
-Где Дуня? - испуганно воскликнула Агафья.
-Других лебедей кликает, - сказал Гриша и уселся
на шкуру около Агафьи, обнял ее за талию. Он
показал свои большие желтые зубы.
Иван молча и насупленно смотрел на Гришу.
-Распутник ты и победоносец, - сказал Марк.
-Ты, старик, молчи, - возропотал Иван, - я ведь тоже
не лыком шит.
-На таких, как ты, у меня есть большой нож,
называется секир-башка, - и старик, неожиданно
спрыгнув со скамьи, побежал, перебирая короткими
ногами, к углу, откуда извлек вооружение. – Во!
Иван сплюнул на пол и растер сапогом. Заскулила
собачка.
-А сапоги у тебя не бедняцкие, - произнес,
поразившись, Марк.
-Я царь, - сказал Иван.
-Царь или сапожник дельный, - не поверил Марк. –
Слышь, сшей сапоги.
-Не царское дело, - запетушился Иван.
Собачка перестала скулить.
-Одна собачка тебе поверила, - сказала осуждающе
Агафья.
-Да и не царь он, - заговорил Гриша, - Иван-царевич
он.
-Ква, кв-ва, - заквакала Агафья.
Собачка снова заскулила.
-Нету царя в городе, вишь, - сказал Марк и залез на
скамью, держа в руке секир-башку.
Открылась дверь, и вбежала Дуня. Она дышала
громко, подскочила к собачке и закричала,
наклонившись, на нее.
-Не орать, дура, - встрепенулась Агафья и скинула
руку Гриши.
-Сама дура, сюда Буян идет.
Марк прищурился.
-Шелудивый этот?
Иван упал лбом на стол. Прожужжала у уха муха.
Отозвалось во всей избе. Упал спиной на шкуру и
ударился о пол головой Гриша.
* * *
Стукнулась, закрываясь, дверь.
Вошедший человек – с развитыми челюстями, со
лбом твердокаменным, со взглядом, неравномерно
теплившимся по двум сторонам от носа, так что
зажигал все лицо, включая щеки, губы кривились
пиявками, а из щели исходил разрывный свист.
-Ух, кого я вижу! – возликовал Буян. Он уставился
серым окислившимся взглядом в макушку Марка. –
Кто у тебя, Маркуша?
-Двое табунщиков, приехавших за трын-травой, -
ответил Марк.
-А я ж знаю вот энтого, - палец Буяна уперся в лоб
Гриши. – Дубина ты стоеросовая.
-За что он тебя? – засвистел Марк. – Ты его,
видимо, обижал словом и делом.
-Я ему дорогу перебежал, когда он коня своего
взнуздывал. Он с конем в торговые ряды врезался, и
конь ногу об деревяшку сломал.
-Экий ты, - засипела Дуня.
-Сипуха, здравствуй, - протянул обе свои руки Буян.
-Здравствуй, коли не шутишь.
-Коли – не коли, все равно дырявый. Сколько дырок
в человеке?
-Поровну.
-Ты уравниловку не устраивай.
-Буян у нас сущий зверь, не думая, заколет, -
сказала Дуня.
-Люб он мне, - прижалась Агафья.
-Откуда он такой? – спросил сурово Иван.
Буян на него вскинулся, но, привстав, тут же осел.
-Я с севера, поморянин, бортником был, потом в
монахи попал. Был я Баяном, монахи Буяном
прозвали. Попал я в острог за то, что ризницу
обворовал, и был бы в остроге все это время, если
бы епископ не отправил меня к казакам
сопровождать священнический обоз.
-Монастырь? – спросил Иван. – Каков монастырь?
-Валаамский, на острове Валаам.
-Этот, что ли? Ну про этот я знаю. Монахи там, среди
умных и тихих дикие встречаются.
-А ты кем служишь господу? – спросил Буян.
-Ты что, господу служишь все еще? – удивилась
Дуня.
-Всегда я богу служу, медовуха, такому порядку
приучен. Эх, люблю я Русь, - заорал Буян, вертя
головой, и.взяв Ивана за уши, ударил лбом по губам.
Брызнула кровь.Иван вскочил, схватив Маркину
секир-башку.
-Хватай его, - заорал Иван Гришке, - мерина из него
сделаем.
Вскочил на короткие ножки Марк и стал
отталкивать Буяна, Агафья и Дунька кинулись
Ивану под ноги.
-Ну хватит, православные! – заорал Гриша. – Я
тишины хочу.
-А ты кто? Ты вообще помалкивай, - кричал Буян. –
Маркуша, он выкобеливается.
-Ты, Буян, не знаешь, кто я такой, - сказал Гриша.- Я
богом обижен, но он, бог, меня любит, а для тебя бог
подстилка. Дунька с Агафьей для тебя бог, и так ты
ему служишь, а бог мне вот что рассказал…
Все притихли.
-Тебе, Гриша, ангелы являлись? – удивился Марк и
отпустил Буяна.
-Бери выше! Нет, не богородица – сам Он во всем
торжестве.
-Так что же он сказал? – спросил Буян, хватая
стакан и резко опорожняя.
-Тебя, сказал, за нос схватить и к своей ноге, -
неожиданно заорал Гриша.
-Твоя нога потом грязным воняет.
-Изыди! Тварь, - крикнул Гриша, - последний
паскудник ты. Таких, как ты, на кол.
-Нет такого распятия, - ухмыльнулся Буян и плюнул
в лицо Гришке. – Брешишь ты, не являлся тебе бог. Я
сам, если хочешь, юродивый. У меня в заднице иглы,
и на одном месте я не сижу. Толкаю я на толкучке
людей, че им толковать. И токовать я люблю, верно,
но ты меня, сволота, не знаешь. Я люблю себя – и
это уже служба получше церковной. А ты цыц, гадина
и змий, не искушай.
-Ай-ой-ай, - заайкал Марк. - Есть евангелие от Марка,
есть от Буяна…
-Молчок, - стукнула его по спине Дунька.
-Хоть и дочь она мне, не потерплю, - вдруг заплакал
Марк.
-Не в пример тебе она, ты кривогий, - сказала
Агафья.
-На слабого вскинулись, - дернулся Марк и ударился
коленом о ножку стола. – Ай-ой, йошкин катавасий.
-Козы они, Марк, - сказал Буян.
-Люблю – и коза, да? Так, что ли? – удивилась
Агафья.
-Ну вот что, Буян, - встал Гриша, - ты тогда меня
плеткой, а я помню. Иван, давай его гнать в шею.
Иван пожал плечами. Секир-башка была все еще в его
руках.
-Я уйду, - сказал Буян, - уйду, что же…
Дверь хлопнула.
-Срань оказался он, - сказал Марк, - а я сейчас,
грешным делом, подумал – парень путевый.
-Ты, Гриша, хотел про бога, - заговорил Иван.
-Буяна зачем прогнали, мужичье, он не холоп, -
крикнула Агафья громко и, вскочив, кинулась к
двери.
-Пусть проветрится, -сказал Марк.
-И ты уходи, - заерепенился Гриша, - у меня к Ивану
слово есть.
Марк, обиженный, вышел.
-А я? –спросила оставшаяся Дуны.
-А ты, глупая, оставайся.
-Что ж, говори. Говори, что ж, - Иван вытер
вспотевший лоб.
Гриша задергался.
-Боюсь я.
-Не елозь, говори.
-Ты думаешь, царь – небесный дурак? Нет, он знает,
кто дурак, значит – не дурак. Еретики – дураки,
однако тоже не дураки. И последняя блудница и
сводник последний – не дураки. И ты, Иван, не
дурак, но все-таки бестолковый. А отец небесный
являлся при звуке труб и, показав мне себя, свои
оки огненные и руку над лбешником простерев,
думаешь, не стукнул?
-Ничего ты мне не сказал. А я думал, точно знаешь,
что бог думает и говорит.
-Нет, ты не слушал меня, ты себя не слушаешь.
-А я, думаешь, не юродивый? – вдруг стукнул
кулаком об стол Иван. – Я главный юродивый!
-Ты погоди, не пристало тебе этим гордиться, Иван.
-Пристало да перестало. Я очень недоволен жизнью,
Гриша. Да, я юродивый, но меня не уважают, только
боятся. Что еще он устроит вам – говорят. А я
притих. Думаешь, спроста я такой? Дело в том,
Гриша, что некоторых юродивых убивают. Я жить
хотел, меня в детстве, когда бабьим молоком
кормили, напугали. Я многое, а ты един, тебе
хорошо, а мне страшно ночами. Духи являются, а
тебе бог является, мне бог не являлся. Ты…
-Что я? Я бога тоже боюсь, он ведь не приведи
господь каков. Он велик, а я тварь дрожащая. А еще
я небо люблю.
-А я птичий свист уважаю. И колокола мне набатом
отдаются. Я спрашиваю себя: по ком звонят? – и
страшно, и торжественно…
Дуня молча смотрела то на одного, то на другого.
Оба: и Иван, и Гриша – уставились на нее.
-Смотри, какая киса, - сказал Иван. – Я смотрю на ее
лицо, на зерцало души, на взгляд этот, на волос
светлый и радуюсь. А потом что-то нападает – и
страшно, их я тоже боюсь.
-Нет, взгляни, какие у нее белые руки, - кивнул
Гриша, - груди выпирают, а стан обхватить хочется.
-Че это вы? – приосанилась Дуня.
-А она: че это вы? – передразнил Гриша. – И я девок
боюсь, когда они вот так вот: че это вы? А не че –
просто чеканутый бываю. Вот Иван тоже чеканутый.
Мы с ним братья во Христе.
-Дунь, спой песню, - попросил вдруг Иван. – Я, Дунь,
не такой, как всегда. Дру… другой я.
-У меня голос вороний, - отнекалась Дуня и
притихла.
-В этом году Сигизмунд умрет, - произнес отчетливо
Гриша.
-Знаешь ты это? Точно?
-Ой ты, ваша радость, ваша нежность и судьбина,
подари мне три колечка, буду я искать чужбину, -
попробовала запеть Дунька.
-В этом году еретиков-гугенотов будут резать, -
сказал Гриша и схватился за голову, - в стране во
Франции.
-Хорош, Гриша, не пугай, а то и про меня что
скажешь.
Иван, подбоченясь, подмигнул Дуньке.
-Ты жить будешь, что тебе сделается, окаянному.
Нежданно в избу вломился Буян. Он дышал еще
разрывнее, чем прежде.
-Сюда дружок мой Бугай идет, ну гляди, - и вышел.
-Нет, каково? Сидели и… - произнесла Дуня.
Иван и Гриша переглянулись.
-Может, уйдем?
-Нет, не уйдем, - слегка передразнивая, сказал
Иван.
Вошли Марк и Агафья. Агафья смеялась.
-А он в воду бултыхнулся. Ха-ха-ха.
Марк улыбался, показывая острые зубы.
-Кто там в воду? – спросил сурово Иван.
-Да тебе-то какое дело? – неуважительно отозвался
Марк
-Мне большое до всего дело. Я царь.
Собачка заскулила.
-Вишь, собачка скулит. Ты не царь, сапожник ты.
-Да кто там в воду? – спросил уже Гриша.
-Да ветром купчину пьяного сдуло в реку, вылез из
реки – в руке рак.
* * *
В избе появился новый человек.
Звался он Бугаем. Лицо пятнами, глаз интересного
свойства – вглядывания проникновенного, но
только до носа видит человеческого, а нос длинный
не замечает. Носы не любил Бугай. Сизифов труд его
– это то, как он мял дырявую шапку. Ведь апрель же!
С Бугаем был еще один человек.
-Сапожок я, - представился он всем.
-А где Буян? – спросил Бугай раскатисто.
-Обиделся он на нас, - заюродствовал как-то
по-особому Гришка, - видишь ли, мы хватить его по
голове кулаком могли. Ножик вот еще у нас есть.
-Я его ждать здесь буду.
Открылась дверь. Это был Буян.
-Ой здорово, я тебя издалека еще видел, как ты шел,
побежал купца из воды вытаскивать, он мне деньгу
дал.
-Че они? – кивнул Бугай на Ивана и Гришу.
-Да че? Уже ниче. Плевать на них, давай сядем
выпьем. Маркел, давай наливай.
Марка вытравили со скамьи, и он стоял. Гриша с
Иваном сидели напротив Буяна и Бугая.
-Дикое поле - знаете, че такое? – спросил Бугай.
-Да ниче они не знают, - высказался Буян.
-А Ливонскую войну видели?
-Цуцыки они.
-Тихо, - произнес Марк и прижал указательный палец
к губам.
-Что? Крысы бегают по крыше, - сказал Буян.
-Точно, - кивнул Марк.
-А ты че, Сапожок, - взглянул Бугай на товарища, -
негде садиться?
-Да ладно, - махнул рукой Сапожок, - я под стол
залезу.
И точно, залез. Агафья и Дуня сидели на полу на
шкуре. Буян заметно пьянел. Неожиданно Бугай
встал, и Буян, сидевший на конце скамьи, упал на
пол. Бугай громко рассмеялся.
-Нет, ты постой смеяться, - Буян стукнул его лбом
об лоб. Оба схватились за головы.
Иван и Гриша молчок. Секир-башка в руке Ивана.
-Я на Яике тоже шутил, - сказал Бугай, - там один
казак попросил побрить головушку, оставив чуб
навроде запорожского. Так я еще плешь ему выстриг
и бросил. Он потом бегал за мной: брей – стриги,
брей – стриги.
Буян засмеялся.
-Брей – стриги, - повторил он.
Иван и Гриша молчали и смотрели в стол.
Секир-башка из рук Ивана перешла в руки Гриши.
-Дуня, пошли крыс разгоним на чердаке, - сказал
Бугай и встал.
Здоровый, он схватил Дуню за руку. Они вышли в
дверь. Буян обнял Агафью и прижал в углу, потом
стал подталкивать к печке. Та, хоть и хмурилась
какое-то время, вдруг озорно улыбнулась.
-Ну и что ты еще мне хотел сказать? – спросил Иван
Гришу, проводив взглядом обе пары.
-Скажу еще одно я тебе. На ухо только.
-Ну что? – склонил голову Иван.
-Дурак ты.
Иван оттолкнулся от Гриши, встал. Вылез посередь
избы.
-Ты что там прячешься, Сапожок? - спросил он
сидящего под столом. – Калигула. Гриша, не знаешь
разве, что имя Калигула означает сапожок. Ий, и
дурак я, да?
-Уйди с моих глаз, надоел, - сказал в сторону Гриша.
– Я тебя терзать не умею.
-Ну гляди у меня, - погрозил пальцем Иван.
Неожиданно что-то затрещало. Все посмотрели на
потолок. Доски треснули, обломились, и сверху
упали Бугай и Дунька, оба в обнимку. С такой
высоты упали на пол, хорошо, что на медвежью
шкуру.
-Ай-ой.
Подбежал к ним Марк.
-Живые?
С печки слезли Буян и Агафья.
-Кто тут убился?
-Ты вот скажи мне еще, я что же – зря бояр
потревожил? – обходя Дуньку, подскочил Иван к
Грише и схватил его за ворот.
-Ничто не забыто. Генрих Второй “Огненную
палату” учередил.
-Слышал я о нем, - махнул рукой Иван.
Бугай и Дуня уже смеялись. Смеялись Буян и Агафья.
Сапожок так и не вылез из-под стола.
-Нет, я не дурак, - качнул головой Иван. – Они
дураки, - его рука устремилась на четверку
влюбленных.
Гриша засмеялся. Засмеялся Сапожок из-под стола.
-Калигула дурак, - крикнул Иван. – А бог царем
дурака не поставит.
-Юродивые, молчите, - сказала Дуня, - я коленку
ушибла себе, а ведь молчу.
-Да что они здесь делают? – спросил Бугай Буяна.
-Пусть сидят, водку хлестают, - махнул рукой на все
Буян. – Я им сказал, что тоже юродивый, но ты же
знаешь, кореш, что я такое?
-А я думал, ты срань, - сказал Марк.
-У я тебя, - замахнулся Буян.
-Ничего я, молчу после.
-Опосля, - передразнила Агафья.
-Упали с чердака и не знают, что делать, - кивнул на
них Гриша.
-Под стол бы их, - воскликнул из-под стола Сапожок.
-Я Астрахань брал, я Казань брал, я за моря воюю, я
новгородцев крамольничков… И дурак, да?
-Совсем дурак, - кивнул Гриша и засмеялся, - почти
как я.
-Гриш, теперь у меня голова болит, приложись, -
попросила Дуня.
-Такой дурак, что приложусь, - сказал Гриша.
Бугай и Буян шептались о чем-то друг с другом. Они
вдруг после пошли на Ивана и Гришу и вытолкали их
из избы, не дав одеться.
-Правильно, - сказал Марк и подобрал свою
секир-башку.
Иван и Гриша сидели на берегу Яузы и смотрели на
речное зеркало.
-В детстве я умным был, - сказал Гриша. – А сейчас
что-то гложет все время, словно залез кто-то в
сердце и скребет душу когтями. Я признаюсь тебе в
том, что в бога Христа не верую и на распятье не
хочу.
-Ты-то ладно, просто юродивый, - отвел лицо от реки
на друга Иван, - а я должен быть человеком с
метлой. Подмести здесь надо – не убрано. Вот ты,
например, в Христа не веришь.
-Верю я в то, что конец света будет, в это верю, -
сказал Гриша, - а вот какого рода летопись тогда
будет? Утоли моя печаль... Посмотришь в лицо иному
человеку и думаешь: вот черт.
-А я порой темной и в бога-отца не верю. Либо думаю:
отчим он. Все равно служу ему, как птица Феникс.
Возрождаюсь после каждой ночки. Паршивый
разговор, Гриша.
-Богохульники мы, - сказал Гриша и отвернулся, на
глазах навернулись слезы. – Юродством
проповеди… а что проповедать, нечто я знаю? Убьют
меня.
-И я умру, чего ты, встретимся.
Из избы вышла Агафья.
-Я к вам. Надоели они мне все, бестолковые они.
Простите.
-Ради бога, прощаем, - кивнул Иван и подвинулся. –
Ты сиди, сестра. Расскажи, откуда ты.
-Я? Смоленская, приехали сюда с братом, а брат
пропал где-то, не знаю… Я была особенная, стала
обычная. Купцом мой брат был, а я замуж хотела.
Хотела ведь, да?
-Платон мне друг, но истина дороже. Стерва ты, -
бросил Гриша и плюнул далеко в воду.
-И ты хороший.
-Доколь так-то будет, а?
-Да что вы такие-то? Все ведь не так и плохо – и
солнце светит, и птички щебечут. Почему плохо-то,
а?
-Лекаря говорят, отравлен я.
-Иван-дурачок.
-Я к вам подсела, чтобы хорошо было, не ожидала я.
-Мы всегда такие при тебе будем, любим мы тебя.
Иван лег на сырость только освободившейся от
снега земли.
-А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.
Закричал Иван.
-Не надо, Ваня.
По дороге шел какой-то человек. Он подошел к троим
людям.
-Чего это вы орете, - спросил он. – Несчастье, что
ли?
-Ваня будто бы рожает, - сказала Агафья.
-Смешно, не дело ты говоришь. С кем разобраться
надо?
-Да, надо, - вскочил на ноги Иван. – В избе двое
сидят, прогнали нас, негодяи. Изголяться любят. Ты
помоги нам их прогнать.
-В этой избе?
-Ну да.
-Тогда пошли.
* * *
Вошедший первым человек был
невысокий, с животом, с взглядом умным, но
раздевающим любого – женщин в поисках титек и
чресел, а мужчин- чтобы одежду унести. Челюсть его
ходила зачем-то иногда вправо-влево. Лбом он мог
бы показать одно – то, что он между мыслями имеет
и гневное отвращение, - на лбу были такие
черточки.
-О Бугор, каким судьбами? – воскликнул Буян. - Мы
тебя здесь не ждали.
-Я вас искал, - сказал тот, кого звали Бугром. – Вы
чего это этих тронули?
-Они дурилы, - сказал Бугай. – мы их готовы даже
терпеть. Ты о деле, что ли?
Царь и Гриша стояли у входа.
-Они с ухами, заложат, - сказал Буян.
Бугор наклонился к уху Буяна.
-Порежем их.
Царь и Гриша сели на корточки. Агафья зашла
только сейчас и встала, подбоченясь, над ними.
-Хотите ногу посмотреть? – спросила она. – Ничего
другого не обещаю, а это пожалуйста.
Она обнажила ножку до колена. Гриша вылупился и
упал с корточек.
-Ха-ха, дурачок. Я отстала, потому как лягуху
ловила. Смотрите.
Действительно, в руке Агафьи была лягушка,
напоминающая жабу.
-Ква. Кв-ва. Твоя жена, Ваня. Хорошенькая, милая.
-Я вот что, ребята, удумал, - говорил Бугор. – У
меня один склад купеческий на примете. Там ситец,
там шелка. Ограбим купчину, деньгами богаты
будем.
-Дело верное, Бугор? – спросил Бугай.
-Бугор ерунду не предложит, - сказал Буян.
Царь уже с лягушкой в руках слушал Гришу.
-Вань, а Вань, я сейчас дурачком полным стану, но
ты все-таки ответь на этот вопрос: кто, если не мы?
Кто будет хорошим, если не мы? Ответь.
Царь встал и собрался выйти.
-Пойду лягушку отпущу.
Гриша сидел один. Агафья присоединилась к Дуньке,
усевшейся на медвежьей шкуре. Вдруг возвращается
Иван, но не один.
-Со мной прокаженный, - говорит он громко.
Все вздрагивают и смотрят на больного человека,
совершенно безвольного, безволосого и с язвами
на лице.
-Он это… он нас всех заразит.
-Тихо вам, смотрите, - царь прищурился.
Вот что сделал Иван – он поцеловал в губы
прокаженного. Прокаженный, не ожидавший этого,
забился в угол.
-Тихо, - сказал уже Агафья, хотя никто не шумел. – Я
тоже его поцелую.
Она подошла и прижалась щекой к щеке
прокаженного, потом поцеловала тоже в губы. Он
совсем притих.
-Вот девка, да? – спросил Гриша с корточек.
-А я? – спросил царь. – Я кто был?
-Ты? Юродивый, - ответил юродивый Гришка.
Девки заговорили о любви.
-Мне она снится, Дуня, ох какая она, вся особенная,
душу и тело нежит. Открываю глаза – нет ее, есть
только сон. Где она, Дуня?
-Где, где, там она, за морем, за тридевять земель,
нету ее. Я во сне вижу не такое.
-Каков человек, которого я должна полюбить? Кто
он? Что любит? Может ли уважать?
-Всякий мужик по-своему девку уважает, - сказала
Дуня, - ты им спуску не давай. А вообще-то, о ком это
ты размечталась? Сердечко юлит, просит, да? А я не
прошу, я беру, я особенная цаца.
-Ох, как хочется чего-то огромного и
охватывающего всю, чтобы подхватило, закружило.
Весны настоящей хочу.
-А я сама весна, - сказал Дуня.
Царь слушал их обеих.
-Правы вы обе, - сказал царь, - и ты дело говоришь, и
ты. Но мне любо не это, а то, что вы обе последние
твари, а дрожать не умеете.
Но его девки пожелали не слушать. Сапожок только,
высунувшись из-под стола, сказал тихо, чтобы
никто не слышал:
-Да ты сам тварь, раз такую красоту обзываешь.
Царь слышит и щурится.
Гриша встает с корточек.
-Я полоумный, Агафья, а ведь тоже хочется чего-то, -
сказал он. – Ох, как тоскую я, Агафья. Знаю, что не
видать мне счастья, как своего носа.
-Да ничего, Гриш, будет оно, дождешься, - сказала
Агафья.
-Ты не переживай мне тут, - сказала Дуня.
-А чего у всех дела, а мне даже любви не дают, -
вздохнул Гриша.
-А где такое могут выдать? – спросила,
похохатывая Дуня.
-Вот они, - кивнул на трех воров Гриша, - шелка
уворовывают, и счастье хамают, и вас обеих имеют,
а мне жалостливо как-то, глядя на них. Ну че они
понимают? А я вас понимаю, эво.
-А меня не понять, - сказала Агафья, - меня и муж,
если бы был, не понял, и все, все не понимают. А я
хочу, чтобы хоть ты, Гриша, понял.
-Ну понимаю я тебя, Агафья, понимаю, ты только в
это поверь, а там и все будет хорошо.
-Ну что ты знаешь обо мне? – чуть не взъярилась
Агафья.
-Я тело твое вижу, глаза твои и знаю, что ты
говоришь не спроста так, тебе все должно быть
дано, ты дань должна собирать.
-Глупо, Гриша, дань мне одна нужна, чтобы руками
грязными не трогали.
-А меня забыли, - сказала Дуня, - я тоже чистоту
люблю. Я не хуже. Нет, Гриша, я тоже не понята
тобой.
-Да я вас понимаю как кобылиц и сучек. Ну и цветник
здесь! – сказал царь.
Сапожок тем временем приложил ухо к продувной
щели в стене и услышал, как у дома возились некие
мужики.
-Они там что-то затеяли, - бормочет Сапожок.
Буян обратил свое внимание на царя.
-Скажи, ты почто хмурый?
Бугор тоже стал заинтересованным относительно
этого человека.
-Он, наверно, нас не уважает, - сказал Бугор. –Я
ведь привел тебя сюда, как ты и хотел.
-Что мне на ваши рожи смотреть! – ответил царь.
-Смотри-ка, Бугор, как он нас назвал! – пораженным
голосом сказал Буян.
-Он не видел таких казаков, как я, наверно, - сказал
Бугай.
-Дождется он, - закивал Марк, - доживет.
-Хватит яриться, воры, - сказал царь, - вам всем али
свою шкуру не жалко?
-Нам-то? А тебе не жалко? – спросил ехидно Буян.
-Я сейчас его вот этой рукою, - сказал Бугай,
привставая и поднимая руку.
-Стой, - сказал Бугор, - эта херня кем-то себя мнит,
я сам его в бараний рог скручу.
Царь делает два шага к Марку и спрашивает:
-Нож давай.
-А чего это я тебе нож должен? – спросил кривляясь
Марк. – Ты не царь, ты сапожник.
-Царь он, давно я его признал, а сапожник это я, -
сказал Сапожок из-под стола.
-Царь, - обомлел Марк и сразу поверил. - Держи
ножик, батюшка.
Царь берет секир-башку и, почти не замахиваясь,
втыкает в живот Бугра.
-А! Я ли это теперь? – спросил Бугор, падая.
Все замерли в немой сцене. Марк схватился за
голову. Агафья и Дуня прижались друг к другу.
Сапожок, разинув рот, выглядывает из-под стола.
Бугай и Буян уставились, продолжая сидеть, на
тело Бугра.
И вдруг через щели в окне повалил дым, и Дуня
истошно закричала:
-Пожар! – догадалась сразу.
Сапожок вырывается из-под стола и, спотыкаясь,
падает посреди избы. Марк семенит к двери, но,
наткнувшись на нее, не может открыть. Буян и Бугай
расталкивают всех и тоже не могут вышибить дверь.
Царь стоит за всеми. Гриша по столу и через пролом
в потолке забирается на чердак и выскакивает
через окошко, которое там было, на улицу.
Мужики-поджигатели, стоящие в стороне, говорят
друг другу:
-Гля, гля, дурачок подпору сшибает.
Дверь раскрыта, все высыпают наружу, последним
выходит царь, держа в руках собачку. Юродивый
подобострастно хромает около него.
-Так как же, Гриша, у Курбского дела? – спрашивает
царь. – Был ты у него?
А изба горит. Мужики все стоят, к ним спешит
Сапожок.
-Чуть царя не запалили, - говорит.
-Ох и царь у нас, с разбойниками, - говорит
широколицый детина.
Иван слышит и, психуя, кидает собачку об камень.
Приезжают опричники. Во главе них – Скуратов и
Басманов-отцеубийца.
-Царь, мы тебя искали. Избу нам правильно указали.
Юродивый долго пронзительно смотрит на них, а
потом вдруг пронзительно кричит мужикам:
-Царь под одеждой голый!
Скуратов оглядывает его с ног до головы и, будучи
уже пешим, подходит и бьет его по голове перначом.
Гриша смотрит на него и умирает. Произносит:
-Погибнешь ты, тезка, в следующем году.
Мужики говорят вразнобой Скуратову, указывая на
Буяна и Бугая, которых уже держат:
-Воры они, воевода.
Царь кивает Скуратову мрачно:
-Да, воры они.
Подходит царь к прокаженному, который греется от
горящей избы, и, беря его руку, закрывает ею себе
глаза.
Буяна и Бугая, привязав к хвостам кобыл, увозят,
волоча по земле.
Сапожок тихо уходит. Царь кричит, отбросив руку
прокаженного:
-Держи Калигулу! Калигулу держи!
Сапожок убегает.
Царь стоит, вокруг него люди. Агафья и Дуня
прячутся за царя.
-Что с девками делать? – спрашивает Басманов.
-Ко мне в палаты, - отвечает царь и отходит от
девок.
Агафья говорит Дуньке:
-А ведь я его исправила – не хромает теперь.
Существование всех уводит со сцены.
Марк вылезает в конце из-под пола в сгоревшей
избе. Говорит:
-Все сгорело. Остался только труп юродивого
Гришки. И я. Весна, а в душе разбой один. Я что, не
верю, что ли, в лучшее? Верю я. А спросят потом: да
почему он Грозный-то? И вообще, кем был любой
человек, мне непонятно, и почему я однажды буду
бывшим человеком? А косточками быть хорошо, ах, но
не ох. Я утверждаю, что творец есть, сотворил же
кто-то мою пустую голову, которую никто не
признает умной. Также и царь. Нужен он был кому-то.
|